Как стать дайвером.

Diving в переводе значит ныряние в воду. Дайвинг с каждым годом становится очень популярным. Это и неудивительно, в связи с тем, что в воде человек испытывает те же чувства, как и в космосе. Учиться погружению возможно разными способами: лично и заочно. В клубе вы получаете документ, позволяющий погружаться своими силами, и к тому же брать в аренду любого вида снаряжение и заполнять резервуары кислородом на заправочных пунктах. Короче говоря, клуб разрешает пользоваться любыми удобствами, которые есть у настоящих ныряльщиков. Существует несколько видов дайвинга.

Два из них принято называть как развлечение, а два других - как профессиональную деятельность. Несколько видов - это дайвинг для отдыха, а оставшиеся - сложный дайвинг, предусматривающий ныряние на большие глубины и использование кислородных смесей. Другие два варианта – это коммерческий ( осуществление глубинных исследований) и военный ( минирование кораблей, уничтожение мин) и т.д. Эти виды погружений считаются высокотехнологичными и поэтому они чаще всего являются засекреченными.

В Вересаев Человек проклят (О Достоевском)

Всего замечательнее, что ведь и действительно в таком случае не остановился бы! И не потому не остановился бы, что ему не было бы жалко мужичонку, - нет! В качестве "переступившего черту" он прямо счел бы себя не в праве остановиться!

Ставрогин - это еще более форменный экспериментатор, вернее фанатический фетишист "черты". Он только и делает, что упражняется в переступании черты и ищет для себя "бремени". Для этого он женится на слабоумной девице Лебядкиной, публично сносит пощечину Шатова, объявляет о своем браке с Лебядкиной, не мешает ее убийству. Никакой цели у Ставрогина нет, которая бы освящала его упорное шагание через черту. Черта сама по себе становится для него какой-то противоестественною, самодовлеющею целью. "Я пробовал везде мою силу, - пишет он в предсмертном письме. - На пробах для себя и для показу, как и прежде во всю мою жизнь, она оказывалась беспредельною. Но к чему приложить эту силу, - вот чего никогда не видал, не вижу и теперь... Я пробовал большой разврат и истощил в нем силы: но я не люблю и не хотел разврата"...

Кириллов - детски прекрасная, благородная душа, ясно и чисто звучащая на все светлое в жизни. Но его, как и всех других, "съела идея". Человек обязан заявить своеволие, все на свете - "все равно", и "все хорошо". "Кто с голоду умрет, кто обидит и обесчестит девочку, - хорошо. И кто размозжит голову за ребенка, и то хорошо, и кто не размозжит, и то хорошо. Все хорошо".

И Кириллов заставлял себя спокойно смотреть на всякую гнусность, пишет под диктовку Верховенского предсмертное письмо, в котором берет на себя подлое убийство Шатова. В восторге вопит:

"Кому объявляю? Всему миру? Браво! И чтобы не надо раскаяния. Не хочу, чтобы раскаиваться!"

Можно ли больше коверкать, ломать свою душу, чем делают эти люди, и все, им подобные! Ведь здесь такой надрыв, такой надрыв, что страшнее становится за человека, чем от самого зверского злодейства!

Происходит что-то совершенно непостижимое. Человек стоит перед "чертою". Кто-то запретил ему переступать черту. Человек свергнул того, кто запрещает, и стер черту. Казалось бы, перед человеком свободно открылся мир во всем разнообразии его возможностей. Человек может идти, куда хочет. Но не так для героев Достоевского. Переступили черту - и стоят. Им за чертою-то, может быть, делать нечего. Однако они стоят, смотрят назад и не отрывают глаз от линии бывшей черты.